«ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК ДУМАЕТ НЕ ТАК, КАК ТЫ, ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОН ГЛУПЫЙ ИЛИ ДУРНОЙ»

Опубликовано в печатной версии журнала. Вып. № 3.


В этом году во всех школах России четвероклассники начали изучать новый предмет — «Основы религиозных культур и светской этики». О том, насколько сложны и противоречивы взаимоотношения между религией, государством, обществом, семьёй и школьником, в интервью «Общественным наукам» размышляет Николай Шабуров, директор Центра изучения религий Российского государственного гуманитарного университета.

— Николай Витальевич, начнём с самого общего вопроса: религия является объединяющим фактором для нашего общества или наоборот — разъединяющим?

— Религия очень сильно объединяет своих адептов, а что касается нашего общества в целом — религия разделяет, в этом нет никакого сомнения. Она может служить такой интегративной цели, как объединение всех мусульман или всех православных. Иногда это получается, иногда нет.

— Можно ли говорить, что разделение на религиозной почве усиливается?

— Пока что усиливается, да, но не могу сказать, насколько долгосрочна эта тенденция.
— Но всё­-таки — может ли религия объединять, а не разделять при определённых условиях?

— Затрудняюсь сказать. Мне кажется, в России это возможно в том случае, если религия станет частью гражданского общества, если религиозные лидеры примут эту ситуацию.

На одной конференции я слышал рассказ о том, как докладчик встречался в Англии с представителями небольших христианских церквей — религиозных меньшинств, и они говорили, что Англиканская церковь как самая большая и сильная выступает перед властью в качестве защитника интересов малых религиозных групп. Это вполне естественно: религиозные организации в Англии — часть гражданского общества, не осознаёт себя его частью только радикальное крыло исламистов.

У нас тоже иногда бывает, что руководство Русской православной церкви выступает от имени религии как таковой, точнее — от имени так называемых традиционных религий. Пусть даже это носит тактический характер, но я с трудом представляю себе ситуацию, при которой РПЦ выступала бы ходатаем за баптистов и адвентистов седьмого дня. В целом же в России мы видим противостояние, соперничество разных религий.

— Прежде чем перейти к вопросу о том, как избежать разделения детей на почве религии, скажите, как должны соотноситься такие категории, как религия и школа. Где те точки, в которых они пересекаются?

— Это очень общий вопрос. О чём мы говорим? Если о светской школе, то вопрос может стоять таким образом: в какой степени получение знаний, связанных с религией, во-­первых, допустимо, и, во-­вторых, каким может быть модус этого изучения. Очевидно, светская школа не может быть полем для проповеди и религиозной агитации. Школа обучает, даёт знания, а религия — это важная часть нашей жизни, и я полагаю, что какие­-то знания о религии школа должна давать. Вопрос в том, каким образом. Это главная проблема.

— Должны ли представители религиозных конфессий участвовать в принятии решений о школьном образовании в целом? Например, когда разрабатывался новый стандарт, который должен был стать результатом общественного договора, их привлекали для консультаций.

— Я считаю, что у нас не может быть никакого общественного договора, потому что не сформировалось гражданское общество, и сейчас явно идёт процесс деградации и насильственного удушения имеющихся островков гражданского общества. Всё, что связано с проблемой взаимодействия религии и школы, решается на государственном уровне органами власти: что­-то на самом верху, что­-то на местах, а всякие консультации с представителями общества — это, на мой взгляд, имитация. Механизмов нет.

Если же представить себе идеальную ситуацию, то у представителей конфессий, точнее — у религиозной общественности должны быть такие же права, как у всех прочих обсуждающих. И проблема границ присутствия религии в светской школе, конечно, может обсуждаться со всеми заинтересованными сторонами.

В Русской православной церкви генетически заложено стремление к союзу с властью — она желает через союз с властью влиять на жизнь страны, а стремления стать частью гражданского общества у неё нет.

— Представители Русской православной церкви всегда говорили о необходимости усилить в школах духовно­-нравственное воспитание, в котором без роли конфессий не обойтись, и даже вводить специальные дисциплины. Как вы это оцениваете?

— Отвечу вопросом на вопрос: а какова цель этого воспитания?

— Очевидно, цель в том, чтобы ученики и выпускники школ не только знали алгебру с геометрией, но и были высоконравственными людьми.

— Я не верю, что подобное воспитание и тем более специальные дисциплины дадут эффект, приведут к улучшению моральной атмосферы в обществе и ситуации с воспитанием молодёжи. Оно будет вызывать только раздражение. Молодёжь воспитывается главным образом на примерах, и учителя должны такой пример показывать — точно так же, как родители: если отец весь день на диване лежит, а сына призывает трудиться, разве тот его послушает? А когда создаются специальные дисциплины, это носит в той или иной степени идеологический характер — такое у нас уже было. Пусть религиозные объединения, включая Русскую православную церковь, станут подлинным нравственным примером в нашем обществе — и тогда им обеспечен успех. А если заниматься лоббированием, чтобы проникнуть в школы и учить нравственности, успеха не будет.

С такой точкой зрения не все согласны — кто-­то считает, что успех как раз в том, чтобы выделить побольше часов на соответствующие дисциплины и построить в Москве побольше храмов. Это экспансия, а отнюдь не интенсивный рост. Мне даже могут возразить, привести противоположные примеры, что где­-то кого­-то обучают и это помогает. Да, можно подобрать такие примеры, но в остальном индоктринация — простите за иностранные слова — будет вызывать идиосинкразию. Проще говоря, внушение будет вызывать болезненную реакцию, отторжение.

— Но согласитесь — власть не допустила введения в школах духовно­-нравственного воспитания как отдельного предмета или некоего постоянного процесса с участием представителей конфессий.

— Я не понимаю, что такое власть. Это нечто непрозрачное, до нас доходят противоречивые импульсы. Есть министерства, правительство, администрация президента, сам президент, такое ощущение, что на всех уровнях разные позиции. Есть разные группы, некоторые из которых прямо лоббируют интересы церкви, а другие настроены более светски. Высказывания представителей власти противоречивы, политика проводится противоречивая — нет стратегии, а есть тактика, когда в конкретный политический момент мы говорим и делаем то-то и то­-то.

У меня создаётся впечатление, что в последнее время власть ищет поддержки у Русской православной церкви — есть тревожные сигналы, когда в Думу вносятся всё более абсурдные законопроекты, касающиеся религии. Хотя, возможно, это некое настроение, момент, маневр, пробные камни, проверка общественного мнения.

— Теперь о содержании школьного образования. По всей стране введён новый предмет ОРКСЭ, пусть в одной параллели, с ограниченным числом часов, хотя представители РПЦ предлагали изучать подобный предмет с 1 по 11 класс. Решения уже приняты, есть первые результаты. Как вы к ним относитесь?

— Мне как представителю религиоведения было бы странно выступать против того, чтобы основы знаний о религии давались в школе. Есть точка зрения, что достаточно остальных предметов — истории, литературы, краеведения, где тоже речь идёт о религии, поскольку в любом отдельном разговоре о ней есть риск. Но куда же без рисков? Учитывая многоконфессиональность нашего общества и роль, которую религия играет в нашей жизни, это скорее полезно.

Другой вопрос, как введение ОРКСЭ было осуществлено на практике, и это вызывает скорее отрицательную оценку. Изучать эти темы в 4 классе рано — у детей недостаточно навыков критического мышления, осмысления, возможности понимания роли выбора в нашей жизни. Фактически не было общественного обсуждения — на одном совещании открытым текстом было сказано, что указание изучать предмет в 4 классе поступило из администрации президента. Если у нас такие армейские порядки, можно было его и в детсаду вводить.

Я глубоко убеждён, что всё это имеет политическую подоплёку, это результат политического компромисса. РПЦ добивалась введения основ православной культуры для всех, утверждала, что этот культурологический курс был бы полезен и мусульманам, и вообще абсолютно всем, но это вызывало дискуссии, поэтому решили реализовать более мягкий вариант.

И самый важный вопрос: кто этот курс преподаёт? Мы были готовы участвовать в переподготовке учителей, но наше участие было сведено к минимуму, да и вообще на переподготовку выделили минимум часов. В стране 20–30 кафедр религиоведения — при каждой можно было бы такие курсы организовать. Но религиоведы в этой работе практически не были востребованы — сейчас нет доверия к науке, от экспертов ждут лишь подтверждения уже принятых решений.

В результате в школах нет полной свободы выбора, потому что во многих из них есть специалисты в лучшем случае по двум модулям, то есть их изучают в обязательном порядке. Всё это упирается в низкое финансирование. Во многих западных странах в школах преподаётся Закон Божий — сведения о религии даются с позиций представителей этой религии и часто силами тех же священнослужителей, но если в классе есть хотя бы два человека, принадлежащих к другой религии, для них нанимают отдельного преподавателя. У нас же так не будет.

— Ещё во время эксперимента министерство сообщало, какие курсы выбирали дети. Уже тогда было известно, что многие предпочли светскую этику.

— Да, и в сумме с теми, кто выбрал основы мировых религий, получалась внушительная цифра — намного больше, чем тех, кто выбрал основы православной культуры. Начались разговоры со стороны РПЦ, что родителям выкручивают руки, навязывают светские дисциплины. Я допускаю, что такое случалось, но есть и другие данные, что где­-то навязывают ОПК. Мне кажется, церковь оказалась жертвой собственной пропаганды. Она всем внушала, что количество православных постоянно растёт — чуть ли не до 80 % жителей России уже доходит, и для церковных кругов был горькой неожиданностью результат выбора модулей ОРКСЭ. Они его не прогнозировали, хотя можно было это сделать.

Вообще любопытная ситуация. У РПЦ высокий рейтинг и авторитет. И если задавать людям вопрос, считают ли они, что надо преподавать в школе религию и в частности православие, многие отвечают положительно, и мы получаем высокие показатели. Но когда дело доходит до практического воплощения и людей спрашивают, хотят ли они, чтобы их ребёнок этому учился, энтузиазм убавляется и люди говорят: нет, лучше уж лишний час на математику.

— Может быть, власть настояла именно на такой форме изучения курса о религии — с выбором из шести модулей, чтобы РПЦ увидела результат независимого выбора?

— Возможно. Недавно на ток­-шоу, посвящённом религии и школе, прозвучала мысль, что многие православные воцерковлённые родители не отдают детей на ОПК, а выбирают светскую этику или основы мировых религий. Они считают, что правильно и компетентно эти знания могут дать священники в церкви, а неизвестно какие преподаватели в школе дадут знания искажённые. В этом смысле они школе не доверяют.

— Но это же хорошо. Школа ведь не должна соперничать с церковью.

— Это естественно. И такая реакция тоже не прогнозировалась церковными кругами, теми, кто всё это замышлял.

— Ещё одна возможная мотивация власти: ОРКСЭ было предложено для того, чтобы прекратить самодеятельность в некоторых регионах, где ОПК считали чуть ли не главным обязательным предметом. Другой вопрос, что, несмотря на ОРКСЭ, ОПК и сейчас кое-­где преподаются без всяких альтернатив и не только в 4 классе…

— У самодеятельности должны быть границы, чёткие правила. Я слышал о случаях, когда в школе по инициативе директора чего только не было — и теософия, и сайентология… Не надо забывать, что школа у нас светская, и руководители регионов, директора не должны выходить за установленные рамки. Не должен учебный год начинаться с молебна, как в одной из подмосковных школ в этом году. Никто не возражает против культурологического изучения православия. Но ведь дело доходит до того, что депутаты от Единой России предлагают ввести в школах креационизм на тех же основаниях, что теорию Дарвина, хотя всем известно, что научной теории креационизма нет. На этом, наверное, не надо останавливаться и ввести в школах астрологию наряду с астрономией и алхимию наряду с химией…

На ток­-шоу, о котором я уже говорил, выступил мусульманин, как он сам сказал — невоцерковлённый, хотя в исламе это понятие не употребляется. Приведя ребёнка в школу, он увидел, что батюшка собирается окроплять детей в классе святой водой, и попросил, чтобы его ребёнок в этом не участвовал. Батюшка резко ответил, что мы в православной стране и окропляем кого хотим. Ребёнок всё­-таки сумел выйти из класса, но позиция батюшки показательна. На том же ток­-шоу встал учитель, который ведёт ОПК в Подмосковье, и сказал буквально следующее: у нас православная страна, мировая культура — это христианская культура, всё остальное — провинциальное, и мусульманин тоже представляет провинциальную точку зрения. Завязался спор, что древнее — христианство или ислам. Что тут сказать?
Лет десять назад меня вызывали в прокуратуру, поскольку я публично высказал своё мнение об учебнике Аллы Бородиной «Основы православной культуры» — до сих пор этот учебник переиздаётся и кое-­где используется… Это никакая не культурология, а именно агитация с выпадами в адрес других конфессий. Для сравнения однажды мне попал в руки учебник Закона Божьего, изданный в 1960­-е годы в Париже для православных школ, и он намного более толерантен, культурологичен и в целом удачен.

Когда говорят о западном опыте, указывают на Германию и Финляндию, где в школах Закон Божий преподают священнослужители. Но там невозможно себе представить, чтобы преподаватель этого предмета — католический богослов — занялся обличением лютеранской ереси или говорил бы об исламской опасности. Можно по­-разному относиться к мигрантам, но если в британской газете появится объявление о сдаче квартиры только для англичан, его автор подвергнется уголовному преследованию. А у нас всё возможно, всё допустимо, в том числе в школьной практике.

— А как же пресловутая 282 статья УК? Запишут слова учителя на диктофон, вывесят в Интернете — от штрафа 100 тыс. рублей до лишения свободы на 2 года.

— В России избирательное правосудие. Вы всерьёз считаете, что кого­-то могут не то чтобы посадить, а даже отстранить от преподавания, если он скажет, что баптисты — это вредные сектанты? При том что это зарегистрированная церковь, сотни тысяч людей абсолютно мирных и лояльных, одна из первых по численности в мире христианских конфессий.

— Скажите, а можно ли в школе сделать такой учебный курс или так вести воспитательную работу, чтобы религия была объединяющим фактором? Не случайно Общественный совет при Минобрнауки настоял на том, чтобы дети, выбравшие разные модули, всё равно изучали инвариантную часть.

— ОРКСЭ в нынешнем виде работает на разъединение, поскольку предложено 6 разных модулей, — без этого дети в ряде случаев могли бы вообще не обращать внимания, кто к какой религии принадлежит. Я считаю это абсолютно недопустимым при нынешней степени нашей толерантности.

Я занимаюсь религиоведением почти 20 лет, и нам, религиоведам, часто предъявляют такой упрёк — что религию невозможно изучать нейтрально, что надо это делать с каких-­то позиций. И предлагают не морочить людям голову, претендуя на объективность, а честно сказать, что мы атеисты. Я с этой позицией не согласен категорически. Да, изучая религию, трудно быть нейтральным к этим вопросам, но точно так же трудно быть абсолютно нейтральным в изучении истории. Может ли историк отрешиться от своих монархических, коммунистических или иных взглядов? Нет. При этом для учёного всегда понятно, кто является серьёзным, объективным историком, несмотря на те или иные свои взгляды, а кто — пропагандистом и агитатором. Историк, как и религиовед, должен стремиться к объективности, пусть даже полной объективности достичь не получится, как в математике нельзя достичь предела.

В отличие от теологов мы не пытаемся изучать религию с православных или исламских позиций. В нашем Центре есть преподаватели с разным мировоззрением: православные, католики, мусульмане, иудеи, агностики, я даже думаю, что верующих большинство, хотя специально не подсчитывал. Но мы все убеждены, что можно говорить о религии объективно, что университетская кафедра и церковная кафедра — это не одно и то же. Скажу без ложной скромности, в Центре хорошая атмосфера — не было случаев, чтобы кто-­то почувствовал себя ущемлённым. Как и школьник, студент реагирует, прежде всего, на искренность преподавателя. Но в случае со школьником, четвероклассником, всё сложнее, потому что в школе на уроке учитель может говорить ему одно, а родители дома — совсем другое.

Родители могут выступать против того, что в школе ребёнку внушают нечто, что противоречит их религиозным убеждениям. Это очень сложная проблема, поэтому я выступаю за то, чтобы любые предметы, связанные с изучением религий, были факультативными. Ведь даже в рамках курса «Основы мировых религий» может прозвучать такая трактовка, которая неприемлема для религиозных фундаменталистов. И что получится? Конфликт? Стенка на стенку? В конечном счёте, всё это плохо отразится на ребёнке. Остаётся разве что выбирать светскую этику, да и то если в обществе будет достигнут консенсус, что речь здесь не идёт об атеистической этике, или православной, или, например, мормонской.

— Мы много говорим о том, что школа должна воспитывать, и ребёнок, ходя в школу, должен получать определённые представления о мире, об обществе: как жить, что можно делать, чего нельзя? Если так, то школа в любом случае должна вложить в голову ребёнка не просто некую информацию о религии, а сформировать к ней отношение. Как это сделать?

— Сейчас повсюду оплёвывается понятие толерантности, а зря: толерантность предполагает уважение, и школа должна воспитать уважение к иному типу личности и иному мировоззрению, прежде всего — личным примером учителя. Если человек думает не так, как ты, это не значит, что он глупый или дурной, к какой бы конфессии он ни принадлежал. В то же время детям нужно внушать, что любая идеология, любое мировоззрение, которые противоречат Конституции и призывают к насилию, неприемлемы. Дети должны уметь вести дискуссию — ведь в споре рождается истина, но дискуссия должна быть уважительной, не приводящей к возникновению враждебных чувств.

Беседовал Борис СТАРЦЕВ